— Эй, стража, — голос хозяина царских покоев прозвучал тихо, но недобро. В золочёную дверь сразу же ввалился детина со сросшимися бровями на красном одутловатом лице:
— Да, государь!
— А где Васька — истопник мой?
— Так спит где-нибудь, шельма! А вон, батюшка-царь, не его ли нога торчит из-под лавки?
— Тень это, болван, — сказал царь, поёживаясь и переходя на повышенный тон, — сыскать Ваську немедля!
Через час истопник, кланяясь, зашёл в опочивальню.
— Ты где был, харя басурманская? Заморозить меня удумал?
— Книжку читал в подклете, государь. Ту, которую ты сжечь велел. Про бунтовщика аглицкого, про Кромвеля.
— Ах ты, пёсья башка! Не зря я тебя из дьяков в истопники за вольнодумство разжаловал… Ну, растапливай, чего стоишь?!
— Не шуми, батюшка. Всё сделаю, всё справлю.
Но вместо того чтобы заняться дровами у камина, истопник шагнул к царю, вынул из-за голенища кинжал и одним ударом перерубил тонкую старческую шею. Голова царя бесшумно упала на персидский ворс и откатилась. Истопник же, придерживая, опустил обмякшее тело самодержца на пол.
— Государь передумал, желает голову в холоде держать, — шепнул Васька страже, закрыв за собой дверь. — Велел до утра его не тревожить.