ВНЕК №2 Икария

Мум – старшенький мой из первого подъезда. Крепыш, красавец, умница. Молчун, каких поискать. Главное, работяга отменный. Днем и ночью на посту. Насельники довольны, ни одной жалобы за многие годы! Горжусь сыночком.
Второй, третий и четвертый подъезды занимают Ниф, Нуф и Наф. Ну, что сказать… балагуры, шалуны, добряки, немного ленивы, порой непослушны, как и все дети, наверное. Если честно, то я их иногда путаю. Насельники ворчат, даже жаловались несколько раз. Беда с этими тройняшками! То Ниф забудет двери лифта закрыть, то Наф не открывает сразу, то Нуф гасит в кабине свет и включает космическую музыку. Народ ропщет, а мне стыдно.

А пятый, последний подъезд – вотчина младшенькой. Моя лапочка Иллюзия. Хотя привычнее – Люська.
Красавица, кроткая, аккуратная, трудолюбивая, от нее не жду странных или рискованных поступков. Одно только беспокоит. Очень уж мечтательная натура. Это ее и подвело.
Началось все с лохматого тощего пришельца, похоже, обдолбанного. Он даже не мой насельник. Абориген соседней улицы. Надо же, явился как-то на рассвете, проник в кабину и шепчет загадочно:
– О, склеп Нефертити, доставь меня к порогу ангелов и Геба!
Люська смутилась.
А он вылез на двенадцатом и поднялся вверх. У меня в этом подъезде последний этаж имеет лестницу мимо чердака на крышу. Посидел там час. Ноги скрестил, руки растопырил, бормочет невнятно. Через день опять явился ранехонько. Вваливается к Люське с очередными глупостями:
– О, колесница Золушки, умчи меня на бал рассвета!
А моя дурында вся прям розовая и трясется. Отвезла его на последний. Он – шмыг на крышу.
Люська покой потеряла. То она Шахер-Махер-Зада, то Эос, прости мя, с перстами пурпурными. И даже Людмила, что похитила Карла и унесла к облакам.

Упустила я момент, каюсь. Не могу бесконечно оберегать душевный покой дочери, да караулить ее. У меня дел по стропила. За кошками следи. За курьерами следи. За проводкой следи. Лосевы протекают. Ахмедовы поют. Гогоберидзе балкон расширяют. Кацы квартирантов выгнали. А у Регины Эмильевны то ли третий глаз открылся, то ли деменция расплескалась.
Вот и потеряла свою малышку.
Стены шахты лифта нагревались, как подоконники лоджий в июльский полдень.
И пружины буфера содрогались, как тарелки спутниковых антенн в ноябрьскую грозу.
И тяговые цепи натягивались и стонали, словно голые тополя в крещенские морозы.
И музыка! Она гремела так, что окна в подъезде дребезжали, как при землетрясении в четыре балла, и крысята в подвале падали в обморок. Странно, что только я одна слышала эту вакханалию.

Этот волосатый в очередной раз прошептал: «Обитель Творца. Девятьсот девяносто девятый!» – словно приказ военного командира, как повеление настоятеля храма, будто неистовый порыв Икара.
И Люсенька встрепенулась. Она пошла вверх, ускоряя подъем, словно ракета на взлете. Стой, сказала я строго. Она не откликнулась.
– Люська! – воскликнула я взволнованно.
Она миновала четвертый этаж гораздо быстрее, чем положено.
– Остановись! Дура!
Шестой… седьмой… еще быстрее.
– Разобьешься!
Десятый.
– Дитя мое!!!
Она не слышала.
Во мне кипели ужас и отчаяние.
Шахта гудела. Визжали и дымились тросы.
Еще несколько секунд – и она врежется в крышу вместе с этим маньяком.
Я застонала, собрала все силы и раздвинула тяжелые панели кровли. Стропила чердака лопнули, как мои ребра. Каркас шахты развернулся к небу исполинским бутоном розы.
С визгом разлетелись пружины буфера.
Звон лопнувшей тяговой цепи вознесся к солнцу вместе с моим воплем.
И моя Люсенька-Иллюзия взмыла в небо метеором, который уже никогда не вернется обратно.